Как распознать травму: стресс, травма, ПТСР и реакции психики

Полная расшифровка

Текст — литературная редактура автоматической расшифровки: пунктуация и абзацы восстановлены, содержание и формулировки автора сохранены.

Знакомство и тема лекции0:00

Добрый день, дорогие друзья. Меня зовут Арина Крапивина. Я клинический психолог со специализацией в кризисной психологии и психологии экстремальных ситуаций. Кроме того, одной из зон моих компетенций является исследование в сфере ментального здоровья и популяризация некоторых направлений, о которых, как мне кажется, говорят мало или говорят много, но таким языком, в котором практически невозможно разобраться, если ты не узкий специалист. Сегодняшняя тема, мне кажется, очень важной, потому что с ней соприкасался абсолютно точно каждый из нас, так или иначе, в своём опыте или в опыте своих близких людей.

Другой вопрос, что феномен этот не очень приятный, и поэтому часто стигматизированный. Часто мы сталкиваемся с таким уровнем психологических защит, что просто начинаем его отрицать: говорим, что это есть у всех, или, наоборот, что это не так уж часто встречается. И в целом не нужно этим оправдывать какую-то невозможность сделать что-то в своей жизни. Конечно же, я говорю о феномене психологической травмы.

Сегодня мне хочется раскрыть, что же это такое, как мы можем опознать, что столкнулись с психологической травмой в собственном жизненном опыте, в опыте ваших клиентов или в опыте ваших близких. Что мы можем с этим сделать, какие для этого сегодня существуют направления, интервенции, и, наверное, как мы можем внедрить этот опыт, как мы можем принять его. Как мы можем начать относиться к психологической травме не как к чему-то ужасному, а как к части нашей жизни, как к части того опыта, который мы приобретаем здесь и сейчас, и который может служить, на самом деле, нашей эволюции.

План лекции о травме1:32

Итак, мы переходим к разговору о психологической травме или эмоциональной травме — это синонимы. И у нас с вами будет следующий план работы. Сначала мне хотелось бы представить вам феномен психологической травмы: что это такое, что мы ощущаем, когда сталкиваемся с этим в своей жизни, в жизни своих близких, рядом со своими клиентами, которых мы сопровождаем.

Затем мы обязательно поговорим о тех подходах, которые есть сегодня, которые уже доказали свою эффективность, и о тех, которые ещё только развиваются. Это важный блок, как мне кажется, потому что очень важно видеть, что есть тенденции, которые развиваются и углубляют эту тему. Эта уверенность важна как для наших клиентов, так и для нас как для психологов — ощущать эту почву под ногами, ощущать, что при столкновении с травмой мы никогда не одни, что выход есть.

Мне кажется, это очень важная часть, даже если не каждый из нас клинический психолог, потому что всё-таки мы говорим, что мы здесь психологи, а не медицинские специалисты. Но что-то из этого можем использовать даже мы. Далее мы поговорим об алгоритме работы с травмой, потому что эта работа — это не одна интервенция, это целая серия последовательных шагов, этапность которых важно соблюдать.

На заключительном этапе мы будем говорить о том, какая жизнь ожидает каждого из нас или нашего клиента после работы с травмой. Потому что этот интегрированный опыт меняет жизнь человека, а любое изменение — это всегда непонятно, страшно и довольно сложно. Как поддержать клиента на пути завершения отношений с травмой, на пути продолжения своей целостной теперь жизни — об этом тоже обязательно поговорим.

Конечно, я буду опираться на кейсы, которые есть в моей работе. Возможно, в теоретической части буду приводить их не так интенсивно и часто, но в конце обязательно приведу вам несколько вариантов того, что же такое травма в её более бытовом значении. Потому что о травмах, вызванных жизненными катастрофами, природными катастрофами, социальными катастрофами, мы довольно хорошо осведомлены. Мы знаем, что редко когда у жертв насилия не развивается травма, редко когда детский травматический опыт в несостоятельных семьях не приводит к травмам, мы знаем, что войны и катастрофы часто приводят к травматизации. Но это далеко не исчерпывающий список, об этом тоже обязательно скажу. Поэтому давайте начинать.

Определение травмы и её отличие от стресса4:08

Итак, давайте сначала сверимся в понятиях, что же такое психологическая травма. Это испытанный в детском, подростковом, внутриутробном или взрослом возрасте сильнейший эмоциональный стресс, который оказал влияние на всё дальнейшее развитие и функционирование личности. Чем раньше получена психологическая травма, тем большее влияние она окажет на весь жизненный путь.

Травмы раннего возраста особенно могут стать причиной развития психических расстройств, личностных расстройств и, в принципе, стать причиной формирования нездорового типа личности. Чем же травма отличается от стресса? Как мы можем разделить эти два феномена?

Стресс — это интенсивное событие, связанное с мобилизацией всех сил человека. Травматическое событие — это сверхинтенсивное событие, для того чтобы справиться с которым имеющихся сил человека оказалось недостаточно. Как правило, травматическое событие связано с разрывом картины мира, с разрывом шаблона, в котором привык жить человек. Это столкновение с таким опытом, который не существовал раньше в картине мира конкретного человека. Именно поэтому для того, чтобы справиться с травмой, часто бывает недостаточно просто каких-то ресурсов, которыми обладает сам человек — нужно что-то внешнее, что может помочь ассимилировать и принять этот опыт.

Телесная метафора: синяк, разрез, шрам5:42

Мне нравится показывать градацию нарастания травматики, нарастание напряжения через телесные проявления. Смотрите, стресс похож на синяк. Когда я ударилась об стол, у меня появился синяк — мои кожные покровы при этом остались целостны. Да, под ними гематома, но она рассосётся, и когда она заживёт, на моей коже не останется никаких следов от этого события.

Также проявляется стресс, также он влияет на психику — он нарушает некоторую целостность, но не разрывает в целом оболочку. Самая главная граница человеческая — это кожа, она остаётся целостной, просто под ней происходит определённое повреждение. Травма — это всегда разрыв, это всегда нарушение целостности. В данном случае, когда мы говорим о телесных проявлениях, травма — это разрез, порез или рассечение кожного покрова. И тогда для того, чтобы у нас произошло восстановление, нам нужно, чтобы края рассечения срослись.

На этом месте, как правило, образуется шрам. И это тоже характерная особенность травмы — что травма не проходит бесследно. После травмы всегда остаётся место соединения, то место, где раньше края разошлись, где произошёл разрыв шаблона. И там, на стыке, в зоне заживления, кожа или кость, если она была сломана, приобретает другой характер, другое проявление.

Вот рядом кожа ровная и гладкая, а здесь рубец. Этот рубец бывает более чувствителен или менее чувствителен, но так или иначе это уже другое свойство — в этом месте на теле произошло изменение. Точно так же и в зоне психики: когда мы сталкиваемся с травматическим событием, в определённых местах нашей психической структуры происходят необратимые изменения, и они навсегда остаются с нами. Мы не можем исключить травму из своего жизненного опыта, но можем принять её и интегрировать. Об этом дальше.

ПТСР как отдельное, более сложное явление7:46

И есть такое сложное состояние, как посттравматическое стрессовое расстройство. Мне хочется поставить его в этот же ряд — стресс, травма и ПТСР, потому что нам важно понимать динамику. С посттравматическими стрессовыми расстройствами не работают обычные психологи — это зона компетенции медицинских, клинических психологов и психиатров, потому что это гораздо более сложное явление.

Представьте себе на уровне тела: у вас произошло рассечение, вы, например, бегали и рассекли коленку. Края срослись, вам её заклеили, обработали пластырем. Края сошлись, там появился такой розовый, ещё не окрепший рубец, но внутри осталась инфекция и начинается воспаление. То есть сверху кожа срослась, но внутри есть воспалённый участок, который требует лечения — требует вновь травматизации, чтобы можно было почистить этот участок, убрать абсцесс и зашить снова эту рану.

Так вот, ПТСР выглядит именно так. ПТСР — это очень глубинное расслоение, когда на внешнем уровне мы можем уже видеть как будто картину стабилизации, но внутри продолжается очень сложный, очень болезненный процесс. Именно поэтому в лечении ПТСР мы не говорим уже слово «восстановление», мы говорим прямо слово «лечение». Лечение ПТСР — это зона компетенции совсем других специалистов, так же как и лечение гнойного абсцесса — это уже не то, что мы можем сделать дома. Мы для этого идём к хирургу, который проводит вскрытие, вычищает всю область и потом аккуратно зашивает сверху эту ранку.

Мне кажется, что этот пример очень наглядный — от синяка до ситуации, когда нам понадобилось хирургическое вмешательство. Точно так же на уровне нашей психики нарастает напряжение от стрессовой ситуации до травматической и до посттравматического стрессового расстройства. Соответственно, и подходы во взаимодействии, в восстановлении человека в этих трёх состояниях будут разниться. В них будет что-то общее, но в целом интенсивность и сложность работы будет нарастать соразмерно сложности процессов, которые проходит каждый человек.

Кейс: ребёнок потерялся в торговом центре9:54

И вот я хочу, чтобы вы сейчас попробовали поразмышлять на примере. Прямо возьмите минутку, поставьте это видео на паузу после того, как я озвучу условия, и поразмышляйте. Ситуация: торговый центр, ребёнок со своей мамой находится в торговом центре, и он отвлёкся на что-то яркое, блестящее, поворачивает голову туда, где раньше была мама. Мамы там нет. Как мы с вами можем классифицировать эту ситуацию? Что это будет для ребёнка — стресс, травматическое переживание, или, возможно, разовьётся даже ПТСР? Сейчас попробуйте поставить видео на паузу и просто поразмышлять.

И я надеюсь, что вы сейчас дали себе минутку, чтобы поразмышлять над этим кейсом. Конечно, в ответ на него я скажу, что в нём однозначно недостаточно контекста, недостаточно вводной ситуации, потому что будет ли это стресс, будет ли это травма, разовьётся ли после этого ПТСР — будет зависеть от окружающего контекста и от того, что это за ребёнок. Если это ребёнок достаточно взрослый, чтобы попросить помощи, чтобы сориентироваться и самостоятельно найти маму, то это будет просто стрессовое переживание, которое очень быстро завершится, как только он окажется рядом с мамой вновь.

Если же это ребёнок очень маленький, который просто не увидел, что мама никуда не отходила, повернулся не в ту сторону, но в этот момент он не может попросить помощи, потому что вербализовать свои проявления он не может — он может начать плакать, но люди мимо него могут просто проходить, спеша по своим делам. И тогда, оказавшись один на один со сложной для себя ситуацией, с ситуацией, которая в данном контексте угрожает его жизни, потому что малыш не может справиться с ней сам, у ребёнка вполне может сформироваться травматичный опыт, может сформироваться травма.

А если мы говорим о том, когда мы можем подозревать посттравматическое стрессовое расстройство, обстоятельства должны быть ещё более угнетающими. Например, в этот момент он не может найти маму, в этот момент звучит пожарная сигнализация в торговом центре и очень громкий звук, и толпа начинает спастически выбегать из торгового центра, и на него никто не обращает внимания. Вот это может стать причиной формирования посттравматического стрессового расстройства.

То есть, как видите, мы не можем без контекста понять, было это травмой или нет. Мы не можем без самого участника, без его личностных характеристик понять, было для него это травмой или нет. Давайте же посмотрим, что может делать травму травмой.

Признаки, усиливающие травматизацию13:00

Это целый ряд признаков, который может способствовать или усугублять ситуацию в том или ином моменте. Итак, первое — это, конечно же, возможность к адаптации и возраст человека, который оказался в потенциально травмирующей ситуации. Это базовые особенности личности: насколько личность вообще приспособлена к тому, чтобы справляться, интровертен человек или больше экстравертен, и другие особенности темперамента и характера отдельного человека.

Это внешние и внутренние ресурсы, которые есть у человека. На то, будет ли это травма, влияет сила, длительность и повторяемость события, отсутствие или присутствие поддержки близких и друзей, игнорирование происходящих событий или очень быстрый, необходимый темп адаптации к происходящим событиям.

Обесценивание чувств и эмоций также может являться тем, что приведёт к травматизации. Например, разговор о том, что замирание — это трусость, или что слёзы или другое проявление какой-то эмоции — это слабость. Сюда же можно отнести неуважение к собственным чувствам, неготовность их слышать, их отрицание и игнорирование, даже если эти чувства ощущаются.

И также некоторые особенности, связанные с культурным контекстом. Например, в одних странах приемлемо проявлять эмоции очень ярко, экспрессивно, в других — совершенно неприемлемо. Ну, это самая базовая такая особенность, есть и ряд других, которые могут повлиять на то, что в данном контексте событие окажется травмирующим.

Архитектура травматического события14:32

Кроме этих признаков, у травмы есть определённая архитектура, которую мы всегда можем узнать, когда ведём диалог с клиентом или со своим близким человеком. Мы можем услышать признаки, которые нам позволят выстроить картину травмы. Как будто у нас есть такой домик и такая трёхчастная система.

Итак, травматическое событие, как правило, происходит неожиданно, сверхинтенсивно и изолированно. Что это значит? Человек не ожидал такого стечения обстоятельств. Это случилось...

Три ступени реагирования на стресс14:58

Резко. Что значит сверхинтенсивно? Это значит, что в жизни данного конкретного человека такие обстоятельства никогда не проявлялись в таком объёме. Он не знал, что переживания могут происходить в таком диапазоне эмоций, впечатлений, событий и так далее.

И третий пункт, мне кажется, главнейший — это событие, неожиданное и сверхинтенсивное, происходит изолированно. Рядом не оказывается никого, кто мог бы включиться и помочь человеку пережить, справиться, интегрировать событие. А необходимость в том, чтобы в стрессовых или тем более травмирующих обстоятельствах рядом с нами был другой, — это эволюционно заложенная история.

У нас есть трёхчастный механизм, который помогает нам справляться с событиями окружающей действительности, которые очень часто бывают стрессовыми. Первое, что происходит, когда со мной случается какое-то переживание: я на него реагирую, и внутри меня начинается как бы спуск по трём ступенькам. Первая ступенька — я ищу поддержки: событие случилось, я оглядываюсь и смотрю, может ли кто-то сейчас меня подстраховать, помочь, подсказать, что делать дальше. Если такой человек находится, мы выходим из стресса посредством присоединения к другому, помощи — как будто заимствуем ресурсы, которых нам не хватает.

Если рядом никого не оказалось, я спускаюсь на следующую ступеньку. Здесь нас ждут две базовые реакции на события, вторгающиеся в нашу жизнь, — бей или беги. Человек оценивает свою возможность бежать, спасаться, или ударить, то есть сражаться. Если эта возможность присутствует и человек может отреагировать одним из этих способов, стрессовая реакция тоже завершается.

Если возможности бежать или драться не было, человек спускается на третью ступеньку, и там живёт третья эволюционная реакция — замри, или реакция полного подчинения. Именно здесь часто оказываются люди, для которых событие становится не стрессом, а травмой. Они прошли по трём ступенькам и спустились на третью: рядом не было никого, кто мог бы помочь, ситуация произошла изолированно, сверхинтенсивно, неожиданно, а реакция бей или беги также не смогла реализоваться, потому что ресурсов на неё не было.

Реакция замирания: пример антилопы18:05

В ходе этого процесса где-то я не смог справиться, не смог проявить нужную реакцию, и всё, что мне осталось, — это замереть. Реакция замирания эволюционна и используется каждым из нас непроизвольно. Она включается, когда мы прошли два предыдущих этажа и не смогли за них зацепиться.

Есть такой пример. Если вы посмотрите выпуски National Geographic о природе, там есть сюжет, где антилопа приходит на водопой, опускает голову, чтобы попить воды, и тут на неё выбрасывается из реки аллигатор. Аллигатор её хватает, она пытается вырваться, но чем больше пытается, тем сильнее аллигатор сжимает зубы. В какой-то момент она понимает, что вырваться не получится, сражаться или бежать не получится, и тогда антилопа полностью расслабляется, обмякает и делает вид, что умерла.

Как только добыча расслабилась, аллигатор тоже ослабляет хватку — ведь она умерла. В этот момент антилопа начинает внутренне аккумулировать силы, которые могут понадобиться, если побег станет возможным. Так часто и происходит: антилопа обмякла, аллигатор чуть расслабился, и в этот момент она делает рывок и в 80% случаев благополучно убегает, возвращаясь к своему стаду.

В стаде она совершает поступательное движение наверх по тем же трём ступенькам: сначала спустилась вниз — рядом никого не было, убежать или биться не смогла, замерла и обмякла, — а затем убежала и вернулась в окружение, которое может её защитить. И здесь происходит очень важный момент: антилопа начинает дрожать всем телом.

Пока она была в пасти аллигатора, пока убегала, её тело было собрано. И вот, вернувшись в стадо, она начинает дрожать спастически — эту дрожь невозможно унять. К счастью, антилопы этого и не делают: продрожав, выработав весь оставшийся в теле и мышцах адреналин, антилопа снова начинает щипать травку и жить свою жизнь. Так происходит интеграция этого опыта — она сбросила напряжение и продолжает дальше.

Почему люди не завершают травматическую реакцию20:43

Было бы очень классно и просто, если бы мы, люди, тоже могли так делать. Но очень часто, когда мы уже спаслись, уже оказались в безопасности, мы запрещаем себе реакцию дрожи. Мы оставляем это воспоминание, потому что начинаем рефлексировать. Антилопа, прибежав в стадо, не рефлексирует о том, насколько элегантно она убегала от пасти аллигатора, было ли это правильно или неправильно, могла ли она справиться лучше — у неё нет этих мыслей, и именно это помогает ей завершить реакцию, не возвращаться больше к событию, не ретравматизироваться.

Люди этого не умеют. Поэтому мы часто снова и снова возвращаемся к воспоминаниям о травмирующем событии, не давая себе завершить главную реакцию, отреагировать и интегрировать её. История состоит в том, что если человеку всё-таки удалось спастись, убежать, попасть в свою стаю и там отреагировать — найти кого-то, кто подержал бы меня за руку, послушал мою историю, побыл со мной, пока я плачу, — то, скорее всего, травматическое переживание перейдёт в разряд стрессовых и закроется примерно через год.

Именно этот срок нужен для процесса интеграции, потому что сверхинтенсивный, неожиданный, изолированный опыт — это не то, что может пройти по мановению волшебной палочки. Но в течение года, как правило, это переживание интегрируется полностью, и остаётся тот самый маленький белый шрам, который есть со мной. Тем не менее жить дальше вполне можно, и вполне успешно мы это делаем.

Уровни адаптивности реакций мозга22:18

Итак, давайте подытожим. Оказавшись в ситуации, которая происходит неожиданно, сверхинтенсивно и изолированно, человек начинает искать стратегию выхода и двигается от самой адаптивной стратегии к наименее адаптивной. Самая адаптивная стратегия связана с самой молодой структурой нашего мозга — префронтальной корой. Это реакция, когда я пытаюсь найти, кто же мне сейчас может помочь.

Спускаясь на следующую ступеньку, человек оказывается в зоне лимбической системы, где действуют инстинктивные реакции бей или беги: как я могу проявить сейчас какую-то активность? И если это не удаётся, человек спускается к наименее адаптивной, на наш взгляд, реакции — реакции замирания. За неё отвечает ствол мозга. Это самая древняя реакция, самая выживательная стратегия из всех, благодаря которой мы выжили как вид.

Но для того, чтобы быть успешным в сегодняшней жизни, чтобы качество жизни было высоким, нам уже недостаточно этой инстинктивной реакции. Поэтому весь выход из травматической ситуации мы тоже будем совершать, понимая этот механизм и поднимаясь по уровню адаптивности реакций — от реакции ствола мозга через лимбическую систему к самой адаптивной реакции, которую дарит нам вновь сформированная, не так давно с эволюционной точки зрения, префронтальная кора.

Гневливость и беспомощность как следствия травмы23:50

В этом месте я могу предложить наблюдения, сформированные опытом многих психологов, работающих с травматикой. Если человек приносит в сессию, в свою жизнь реакцию постоянной, очень сильной гневливости, вероятнее всего, на второй ступеньке, при выборе между бей или беги, была подавлена реакция бей. Человек выбрал бы эту реакцию, но не смог её реализовать и провалился в реакцию замирания. Тогда в сегодняшней картине мира мы увидим очень гневливого человека, который быстро заводится и в безопасных обстоятельствах постоянно проявляет реакцию гиперинтенсивного гнева.

Если же на второй ступеньке, выбирая между бей или беги, человек выбрал беги, но не смог это реализовать и подавил это проявление, спустившись в замирание, то в своей актуальной сегодняшней жизни он часто будет проявлять симптоматику беспомощности: «ничего не могу сделать, вроде пытаюсь — и всё, ничего». Гневливости не будет, будет как раз беспомощность — я не смог убежать, не смог сделать именно то, чего хотел, в момент проживания травматического события.

Мне кажется, если вы обратитесь к своему жизненному опыту — своему собственному, опыту близких людей или клиентов, которые к вам приходят, — вы столкнётесь с этими проявлениями: одни люди на стрессовые ситуации с большей вероятностью выдают гневливость, а другие — беспомощность. Это достаточно ригидные реакции, которые как будто невозможно изменить, как будто они инстинктивно проявляются раз за разом. Почему так происходит, мы поговорим чуть дальше.

Статистика травмы и ПТСР25:55

Пока мне хочется сказать, что мы так часто замечаем эту тенденцию, потому что, по статистике Всемирной организации здравоохранения, с травматическими событиями сталкиваются 70–80% живущего сегодня населения — из 8 миллиардов 80% точно проживали в своей жизни травматические события. При этом у 7–10% из этих 80% события перетекают в посттравматическое стрессовое расстройство, к которому мы как психологи не прикасаемся — мы перенаправляем этих людей к соответствующим медицинским специалистам, клиническим психологам или психиатрам.

Тем не менее у нас остаётся очень большой процент людей, с травматизацией которых мы можем работать и абсолютно официально улучшить качество их жизни. Оставшиеся 20%, не вошедшие в эту статистику, мне кажется, это феномен людей недообследованных, живущих в отдалении от того культурного контекста, в котором психология ведёт свои исследования. Поэтому не думаю, что это какие-то условно здоровые люди, которые никогда не встречались с травмой, — ведь не встретиться с травмой невозможно. Травма — это правда нашей жизни, то, с чем мы сталкиваемся каждый день.

И мне кажется, самое главное здесь понимать, что травма — это не навсегда. Так же, как порез на коже, травма закрывается, срастается. Правда, она оставляет свой след, который нам впоследствии нужно учитывать, но это точно не то, что остаётся с нами навсегда. Поэтому давайте мы, как специалисты и просто как люди, интересующиеся психологией, люди, которые хотят сделать свою жизнь и жизнь своих близких лучше, будем внимательны к этому, будем наблюдать за тем, как это проявляется, и что мы можем сделать, чтобы это исцелить.

Травма как индивидуальный процесс27:56

Несмотря на то, что травматизация — это часто встречающееся явление, и вроде бы у нас есть архитектурная картинка того, из каких кирпичиков она состоит, какие условия должны сложиться, чтобы травма образовалась, мне всё равно хочется снова и снова подчёркивать, что травматизация — это очень индивидуальный процесс. Травма возникает не из-за факта самого события, а в том месте, где моя внутренняя картина мира не может с ним справиться, где моих внутренних ресурсов недостаточно. А картина мира и ресурсы — это строго индивидуальная составляющая.

Так бывает, что в ситуации, казалось бы, базовой — есть даже списки, включающие в себя травмирующие события, например, насилие физическое или эмоциональное, — потенциально травмирующее событие одного человека действительно травмирует, если он стал жертвой насилия и при этом никакой поддержки ему не оказали. Например, происходит ситуация насилия, после этого жертва обращается в полицию, и вместо того, чтобы поддержать, создать для неё безопасную среду, в участке происходит совсем другое: её начинают обвинять в том, что она сама виновата, что, возможно, провоцировала. Она попадает в ещё более небезопасную среду, там, где ждала защиты, и тогда, скорее всего, травматизация происходит, потому что стыд и страх, с которыми она пришла за помощью, не исцеляются и не принимаются, а наоборот усиливаются.

И есть другая ситуация, когда такая жертва насилия сразу попадает в руки поддерживающих специалистов, которые увидели, что происходит, и создали для неё в этот момент безопасное, принимающее пространство. Там у неё была возможность отреагировать — эту инстинктивную, телесную реакцию, — порыдать, выплакаться, оказаться в коконе заботы и поддержки. И тогда, скорее всего, травма травмой не стала. Хотя насилие — это каноническая, прописанная ситуация, в которой возникает травматизация, но не для всех и не всегда. Травма очень индивидуальна, и это важно учитывать.

Травма зависит не от событий, а от восприятия30:15

Это важно учитывать ещё и потому, что мы никогда не знаем, какое именно событие для человека стало травматическим. Часто приходят клиенты, которые рассказывают, что у них было прекрасное детство, прекрасные родители. Но мы разговариваем с ними об их сегодняшней жизни, и там явно прослеживается вот это ощущение — как шрам, да, что здесь кожа какая-то другая, с ней что-то не так: она менее чувствительна или, наоборот, более чувствительна. То есть последствия травмы, которые мы ощущаем в поведении, в характере человека, в способе жить, — это такое преломление пространства, преломление ниточки диалога.

Мы разговариваем и как психологи немножечко предсказываем, да, понимаем, как камертоны, отслеживаем примерную линию разговора. То есть если я спрошу вот об этом, примерно будет такая тенденция. А тенденция раз — и идёт на слом, становится непредсказуемой, непонятной. И вот в этом месте мы начинаем подозревать какую-то травматизацию.

Но тот опыт, о котором рассказывает человек, действительно не входит в основные пункты из списка травмирующих событий и переживаний. Хорошая семья, полностью социально устроенная, никаких родителей-алкоголиков, никаких родственников-алкоголиков, никакого буллинга в школе. Где почва? Почвы нет, а травма есть. Как так может быть? Потому что травматизация — это крайне индивидуальный процесс. Мы не знаем, что для этого конкретного человека могло стать сверхинтенсивным и неожиданным и было прожито изолированно.

Это может быть очень бытовая ситуация. Это может быть ситуация, которую вы не найдёте ни в одном списке травмирующих событий, но для конкретного человека это было именно так. И это важно учитывать.

Внутренняя картина мира31:49

Итак, для понимания того, что же за травматическая ситуация случилась в жизни конкретного человека, нам очень важно ввести такое понятие, как внутренняя картина мира. Внутренняя картина мира — это представление человека о том, как мир устроен: допустим, что все люди добрые, или что есть люди добрые, а есть злые. Картину мира человека формирует его личный, собственный жизненный опыт.

Мы можем встретить людей, в жизненном опыте и в картине мира которых, например, нет такого явления, как развод — потому что родители прожили вместе всю жизнь и не разводились, и в целом вокруг, в семье бабушки и дедушки, тоже не разводились. Да, человек знал, что это где-то происходит, но это было где-то далеко от его реальности. Он видел, что в целом, если отношения добрые, если о своей семье заботиться так, как делали это его мама и папа, то развод не происходит. Но нежданно-негаданно в его собственной семье случается развод. И тогда для человека это становится травматичным событием, потому что он делал всё, как было представлено в его картине мира, и там не должно было случиться этого разрыва, но он случился.

Есть другой человек, в чьей картине мира развод был, ну, такой вот правдой жизни. Семья была вроде хорошая, тоже заботились, но развод случился. И такой человек к разводу относится проще — это не становится для него травматичным просто потому, что в его картине мира были другие представления, этот контекст был для него знаком. Он понимал, что разведутся люди или не разведутся — не зависит от того, хорошие они или плохие, заботливые супруги или незаботливые, что так просто случается. У хороших людей тоже бывают плохие времена. Вот так индивидуально формируется жизненный опыт каждого из нас.

Детство — территория травмы33:53

Часто можно услышать выражение о том, что детство — это территория травмы: мы все травматики детства, все травмы из детства и так далее. И невозможно поспорить с этим выражением, потому что это правда. Ребёнок очень уязвим для травмирования, потому что его картина мира очень узкая, она ещё не сформирована, в ней нет многообразия ситуаций, многообразия выходов из этих ситуаций.

Есть несколько факторов, которые усложняют жизнь ребёнка при столкновении со стрессовыми и травматическими событиями. Например, это банальная неразвитость мозговых и психических структур. Ребёнок растёт, развивается, и на определённых этапах у него просто нет механизмов — ни физиологических, ни психических, — чтобы справляться с ситуациями, с которыми более взрослый человек точно бы справился.

Второй момент состоит в том, что ребёнок очень зависим от своего окружения: он не может себя обеспечивать, не может себя прокормить, не может за собой ухаживать, пока он маленький. И в этом месте, конечно, большая зона уязвимости. Ребёнок эмоционально уязвим, потому что находится в слиянии и под влиянием своих родителей и вообще окружающего климата — очень сильно улавливает все тенденции, и любая интенсивная эмоциональная краска влияет на него. При этом он не может от неё отстраниться, не может на неё повлиять, потому что он часть этой системы, он пока ещё не отделён.

И ещё у ребёнка есть такая особенность: он всё ещё не может объяснить себе события. То есть такой защиты, как рационализация, у него нет — он просто чувствует то, что происходит. Это то, что мы сильно утрачиваем с годами и к чему стремимся возвращаться в терапии: не рационализировать то, что происходит, а всё-таки проживать это. Так вот, ребёнок проживает всё на максимум, потому что не умеет это интерпретировать. И это тоже большая зона уязвимости, потому что невозможно объяснить себе, невозможно смирить себя с какими-то событиями. Если мне больно — то мне просто больно. Это не имеет никакого смысла, это не ведёт ни к какому росту, ничего этого нет, мне просто очень больно.

Именно поэтому в детстве мы получаем главные травматические импринты, которые могут сопровождать нас на протяжении всей нашей жизни и закрепляться подобными событиями.

Нейробиология травмы и эпигенетика36:28

Психоаналитики назовут процесс привлечения в свою жизнь повторяющихся событий или сценариев травматофилией. Но нейробиологи объяснят нам, как это происходит, как формируются эти механизмы и почему мы постоянно в течение жизни попадаем в одну и ту же точку — в тот самый болезненный шрамик, который образовался у нас в детстве. А дело в том, что стрессовые обстоятельства, травматические события влияют не только на эмоциональное состояние ребёнка — они влияют напрямую на его физиологические процессы, на то, как всё это протекает в теле, потому что именно телом ребёнок проживает всё, что с ним происходит.

Первое, что происходит с ребёнком, когда он попадает в стрессовые обстоятельства: у него, как у любого живого организма, выбрасывается определённый гормональный коктейль, чтобы поддержать его в прохождении этих обстоятельств. Но если обстоятельства очень интенсивные или повторяющиеся — например, повышенный уровень гнева у родителей, который приводит к постоянным ссорам, внутри которых ребёнок чувствует себя небезопасно, — у него постоянно из-за этого повышенный уровень кортизола и адреналина. И это очень сильно влияет на то, какие гены будут развиваться, открываться в его геноме.

Эпигенетическое развитие является гораздо более важным для рассмотрения, чем, скажем, генетика в смысле передачи генов из поколения в поколение. Потому что в нашей цепочке ДНК огромное количество генов, и многие из них вообще никак не будут проявлены в течение нашей жизни. Но на то, какие будут проявлены, также влияет ранний детский травматический опыт.

Исследования показывают, что дети, которые росли в неблагоприятной среде и очень много подвергались стрессу в детстве, становятся более чувствительными к стрессу, потому что у них проявляются, распаковываются и начинают быть активными гены, направленные на реакцию на стресс. Таким образом, эти дети признают стрессом и выявляют как стресс гораздо большее количество обстоятельств, чем дети, которые прожили детство более благополучно. Такие дети становятся более тревожными, более реагентными на стресс просто за счёт того, что в их генетической цепочке открываются гены, восприимчивые к стрессу — гены, которые заставляют их организм по-другому реагировать на стресс, более ярко, более реактивно. И такие люди становятся в будущем подверженными тревожным расстройствам и всему, что связано с повышенной чувствительностью, повышенной реакцией на стресс.

И далее мы можем говорить о том, что люди, которые распаковали в себе гены повышенной реакции на стресс, будут передавать из поколения в поколение вот этот условный генотип тревожности. То есть если мы видим, что у человека в жизненной истории есть ближайшие родственники с тревожными расстройствами, мы можем предполагать, что они когда-то распаковали в себе стрессовый генотип и будут передавать его из поколения в поколение. Это такая генетическая уязвимость, которая может проявиться впервые у ребёнка в текущей жизни, а может быть передана из поколения в поколение — на что тоже стоит обращать внимание.

Амигдала как внутренний локатор угроз39:37

Что же даёт нам, как психологам, понимание этой цепочки, этого механизма — что человек может быть не просто эмоционально более реагентен, он телесно просто более реагентен. И как это сопоставляется с теорией травматофилии, с теорией повторяющихся жизненных сценариев? Внутри нашего мозга есть такие области, которые называются миндалевидные тела, или амигдалы. Проще всего объяснить их так: это как локаторы, которые постоянно отслеживают окружающее пространство в поиске стимулов, в поиске чего-то, что является для нас значимым.

Давайте на таком примере. Эти локаторы — как ушки у кошки. Вспомните, как кошка лежит, как будто дремлет, но её ушки видно реагируют на разного рода звуки, и при этом кошка спит, но уши постоянно контролируют. Нужно довольно много времени, чтобы кошка прямо глубоко уснула, и тогда становится видно, что даже ушки перестают шевелиться. Но как только кошка слышит шорох, её ушки снова настораживаются. Шорох для кошки — естественный стимул, потому что он означает, что либо рядом есть мышка, добыча, либо подкрадывается враг, например собака. Поэтому на шорох у кошки сразу оживают ушки, и она приоткрывает глаза.

При этом рядом с кошкой могут происходить разные события. Например, может упасть сковородка с грохотом на кафельный пол — кошка не проснётся, потому что падающая сковородка не является для неё угрожающей в норме. Так вот, такие стимульные вещи — какие-то стимулы, которые привычно считаются либо приятными и важными, либо опасными, — это то, что вызывает гипервозбуждение внутри организма, направленное на то, чтобы либо действовать, либо спасаться. То есть надо точно прийти в себя, перестать спать, перестать отдыхать и предпринимать какие-то усилия.

У ребёнка, который рос в стрессовой травматичной среде, такими стимулами является огромное количество всего из окружающего пространства: те же шорохи, звуки шагов, повышенный тембр голоса. И так как его мозг натренирован ловить эти стимулы — потому что в раннем детстве от этого зависела безопасность, — то во всей окружающей среде именно эти стимулы будут автоматически выделяться его мозгом.

Находясь в комнате, где все разговаривают спокойно и в целом атмосфера очень дружелюбная, такой человек будет реагировать именно на того, кто чуть-чуть повысил голос, потому что для него это в детстве было небезопасно. Находясь, например, в заполненном торговом центре, где точно всё безопасно и благополучно, он будет очень ярко реагировать, если кто-то подойдёт к нему сзади, потому что для него это стимул небезопасности, и так далее.

То есть наша способность влипать в повторяющиеся сценарии зависит от того, на что направлен наш мозг. Наш мозг направлен выявлять те стимулы, выявление которых когда-то способствовало выживанию. У относительно здоровых детей, которые росли в нетравматичной ситуации, стимульный аппарат содержит в себе больше позитивных стимулов, и их прицельное внимание, их амигдалы, эти кошкины ушки, из всего окружающего выделяют больше позитивные тенденции. Дети, выросшие в травматичной среде, — им важнее было выделять негативные тенденции, чтобы спасаться, обеспечить свою безопасность. И поэтому их кошачьи ушки настроены на то, чтобы выделять только негативные тенденции. А куда направлено наше внимание, туда же идёт наша энергия. С этим же мы сталкиваемся в своей жизни.

Переобучение внимания на позитивные стимулы43:46

Поэтому часть терапии с такими людьми, конечно, направлена на то, чтобы предлагать им новые стимулы, вводить в их жизнь вообще новые составляющие — новые стимулы, на которые важно им реагировать. Ещё одним примером реагирования на приятный стимул является поведение мам, когда молодая мама с маленьким ребёнком, которая, конечно, не высыпается, а сон очень важен, может спать везде: при этом может идти телевизор, муж может играть в компьютер, в доме могут быть гости — но мама будет спать, потому что эти стимулы для неё сейчас не важны, она их не слышит.

Но стоит ребёнку издать малейший звук, шевельнуться — мама просыпается тут же, подскакивает, с неё сон буквально смахивает, потому что ребёнок — это главный её стимул сейчас. И вот точно так же работает избирательность внимания людей, которые выросли в серьёзных травмирующих жизненных обстоятельствах. Их внутренний компас, их внутренний локатор заточен на то, чтобы искать негативные события и, конечно, вовлекаться в эти негативные события, потому что кажется, что в жизни ничего другого нет.

Один из этапов терапии — это переобучение амигдалы, чтобы человек увидел: есть и другие стимулы, жизненно важные, и их на самом деле много, и их можно научиться замечать. Итак, детство — территория травмы, и есть так много признаков, которые могут её нанести, и так мало способов у ребёнка…

Пластичность детской психики и надежда на восстановление45:19

Отреагировать и, в общем-то, спастись от этой травмы — звучит немножко удручающе. Но мне хочется здесь дать надежду, потому что детский мозг очень пластичен, и так же легко, как он получает травму, он может из неё восстанавливаться, если создать определённые поддерживающие условия. А для этого очень важна прежде всего осведомлённость — осведомлённость родителей, осведомлённость окружения о том, что происходило с ребёнком. Конечно, важна и терапия, сфокусированная именно на проживании травмы, на отработке этого опыта. Но тем не менее это всё возможно.

Чем раньше мы обратили внимание на то, что здесь есть травматическое переживание, чем меньше вообще жизненных повторений на пути закрепления этой травмы прошло, тем больше шансов, что этот рубец станет почти незаметным. Опять же, возвращаясь к телесным проявлениям — тело всегда показывает нам все процессы. Чем более бережными мы были к области, где произошло рассечение, чем лучшие условия для заживления создали, тем быстрее заживёт и тем тоньше будет шрамик, и, возможно, со временем он почти сотрётся.

Но чем больше было рассечение, чем дольше мы не обращали на него внимания, чем сильнее мы ретравмировали его — все знают с детства: нельзя сдирать ранку с коленки, пока она сама не отвалится. Но кто же этому следовал? То же самое мы делаем в своей жизни со своей психикой. И если мы будем знать, как этого избежать, мы сможем справляться проще.

Травмы, особенно пережитые в детстве, могут очень сильно изменить эмоциональную, когнитивную картину человека. Дело в том, что способность справляться с травмой, как у ребёнка, так и у взрослого, зависит от широты его картины мира. Как именно это влияет, мы поговорим чуть позже, когда будем говорить о ходе терапии травматического переживания.

Кейс: блэкаут в аэропорту — стресс или травма47:25

Но здесь мне снова хочется попросить вас поставить на паузу и подумать над кейсом, который я вам сейчас предложу. Смотрите: два человека оказались в аэропорту в тот момент, когда там случился блэкаут. Недавно такой случай был в Стамбуле, когда просто все системы бронирования отключились, и десятки тысяч человек, находящихся в аэропорту или в подлетающих самолётах, просто никто не знал, куда кто летит. Не было никакой информации, не было никакой возможности считать билеты, сориентироваться, и десятки тысяч людей оказались просто заблокированными в аэропорту.

Многие из них, конечно же, в чужой стране, без какой-то возможности понять, что делать. И вот представьте, там оказываются два человека, важных для нас. Первый из них — путешественник, человек, который очень часто летает, и он оказался здесь, в этой ситуации. Второй — человек, который полетел первый или второй раз в жизни, всю жизнь прожил в своём маленьком городе, практически никогда не покидал страну; возможно, это его первая зарубежная поездка.

Так вот, давайте попробуем посмотреть для каждого из них: станет это событие стрессом или травмой? Предлагаю вам немножко порассуждать в этом месте, подумать, какие условия должны сложиться, чтобы это стало просто стрессовым событием или стало травмой.

Надеюсь, вы дали себе эту минутку, чтобы подумать над этой задачкой, потому что, конечно, всё сильно зависит от контекста, от личностных особенностей каждого из этих людей. Но всё-таки предположу, что для человека, который мало летает, с большей вероятностью это событие стало травматическим, потому что представьте: это произошло неожиданно, он собирался лететь дальше. Это очень интенсивно, потому что он в чужой стране, международные перелёты сами по себе недёшевы, плюс он оказывается в культурной, языковой среде абсолютно другой. В этот момент ни у кого нет никаких данных, никто не может помочь ему таргетно — то есть он оказывается изолирован по многим признакам тоже.

В то время как человек-путешественник — да, действительно, ситуация нештатная, немногие за всю свою жизнь оказываются в подобных обстоятельствах, — тем не менее он знает, что делать, когда оказался в другой стране. У него есть достаточно жизненного опыта, багажа, возможно даже денег, чтобы справиться с этой ситуацией, в отличие от человека, который летает редко. Поэтому такие ситуации очень индивидуальны.

С виду это выглядит как весёлая история, которую можно потом рассказывать своим друзьям, но для кого-то, у кого мало опыта, мало способности справляться с такими ситуациями, это может оказаться травмой — хотя в целом человек находился в окружении большого количества других людей, был взрослым, а не ребёнком. Но мы никогда не знаем, где нас подстерегает травма и что для нас станет сверхинтенсивным, неожиданным и изолирующим. Поэтому важно быть внимательными к себе и к окружающим, чтобы всегда понимать контекст.

Влияние травмы в зависимости от возраста50:29

Следующее, о чём я хочу сказать, — это как раз влияние травмы, полученной на более раннем этапе развития или чуть позже. Смотрите: чем раньше получена травма, тем более фундаментальное влияние она окажет на всю последующую жизнь. Мы уже поговорили об этом с точки зрения эпигенетики, с точки зрения того, что происходит в теле маленького ребёнка, который оказывается в стрессовой ситуации. Тем не менее я хочу эти этапы, эти возможности распространения травмы прояснить и уточнить.

Итак, давайте предположим стрессовую ситуацию — всем известный февраль 2022 года — и в этот момент у нас есть три персонажа разного возраста. У нас есть ребёнок, которому 3 месяца. В этот момент можно предположить, что его родители находятся в достаточно тревожном состоянии, они не понимают, что делать. Как это влияет на трёхмесячного ребёнка? Он полностью включён в эмоциональное окружение своей семьи: то, что чувствует мама и папа, то чувствует и ребёнок. Для него это весь мир.

Ощущение мамы в 3 месяца — это ощущение от всего окружающего мира. И представляете: весь мой мир дрожит, весь мой мир наполнен тревогой, в мире небезопасно, в мире что-то происходит необъяснимое. Ведь в этот момент мама и себе-то не может объяснить, что делать дальше, не говоря уже о своём малыше.

Малыш формируется, растёт, получает первое впечатление от жизни вот в таком контексте. Базово это приводит к тому, что реакция на какие-то тревожные триггеры у него будет более сильной. Мало того, он будет считать тревожным большее количество сопровождающих его жизнь обстоятельств. И потенциально, при соблюдении ещё нескольких возможных совпадающих факторов, это может стать причиной тревожного расстройства в будущем — настолько уровень ранней тревоги, переданной мамой, может сильно отразиться на ребёнке.

Тот же февраль 2022 года, но при этом у нас есть ребёнок, например, 4 лет. Это уже не крошка, соединённый с мамой, — это вполне отдельный ребёнок, который уже говорит, вербализует, с которым можно поговорить, которому можно объяснить, что происходит. Его родители принимают решение об иммиграции, что им нужно сейчас уехать из страны. И этому ребёнку приходится — хотя ему всё объясняют, хотя он видит, что мама с папой в порядке, отношения в целом сохраняются, вроде как безопасно, — оставить свои любимые игрушки, расстаться со своими друзьями из детского сада.

Такой ребёнок уже не будет испытывать зашкаливающую тревогу по поводу всего мира. Нет, его мир в целом стабилен, он видит, что он в безопасности, но у него появляется страх — страх чего-то конкретного, например, страх потерять друзей, страх лишиться самых любимых вещей и имущества. И в будущем мы такого человека можем встретить с ограничивающим поведением: например, живущего очень аскетично — «я не покупаю никакие вещи, я ничего не перевожу с собой, я живу на одном чемодане, у меня дома всё очень минималистично, потому что когда-то я потерял самое любимое, самое наполняющее мою жизнь». Или «я не строю близких дружеских отношений, потому что в какой-то момент я могу их утратить, а это было когда-то очень болезненно».

И третий наш персонаж — это, допустим, молодой человек, которому 22–23 года. Случается февраль 2022 года, сложные обстоятельства, все тревожатся, и у него может образоваться травма, а может быть и нет — всё зависит от того, как он справляется, как реагирует, от широты его картины мира. Но даже если предположим, что травма у него образовалась, эта травма будет зацеплена за определённые триггеры.

Это точно не будет подавляющая, шквальная тревога на протяжении всей жизни. Это вряд ли будет такой неопознаваемый страх, который ограничивает поведение. Скорее всего, это будут яркие проявления, связанные с определённым триггером — то есть какая-то часть его жизни станет вытесненной, выведенной за границы нормальности, но в целом у него сохранится базовое доверие к миру. Да, мир не такой уж тревожный, не такое уж страшное место, у него сохранится функциональность в плане отношений, в плане отношений с имуществом, но какая-то часть жизни станет вынесенной.

Вот таким образом проявляется влияние травмы, возникшей на разных возрастных этапах. И это важно учитывать в терапии — почему, поговорим обязательно, когда будем говорить о работе с травмой.